Богема. Часть I.

История термина «богема» относительно недавняя: появившись только в начале XIX века, он служил для обозначения цыган и румын, пришедших во Францию из Восточной Европы. Этимологически это понятие довольно прозрачно: оно восходит к названию области Богемия в Чехии, которая, вероятно, являлась для французов отдаленной точкой западной культуры.  В эпоху зрелого романтизма, в середине XIX века, понятие «богема» приобретает другое значение; теперь так начинают называть студентов, художников, писателей, журналистов и музыкантов. Романтизация этих социальных групп, во многом обеспеченная романом «Сцены из жизни богемы» Анри Мюрже, привела к их объединению в единый организм, в котором асоциальное стало постепенно вытеснять социальное, а разные группы стали обладать особым самосознанием. В статье проследим долгий путь художника к богеме, поймем, почему она была важна для общества, а также постараемся разобраться, как богема растворялась в истории.


Ученые видят первую историческую предпосылку существования богемы в Великой Французской Революции 1789-го года. В известном лозунге «свобода, равенство, братство» особую роль в рассматриваемом вопросе играет «братство». Философ и социолог Олег Аронсон пишет: «”Братство” выражает уже то смутное желание, в котором слышится зов общности, утраченной в городском повседневном существовании. Таким образом, даже на уровне революционных лозунгов мы можем заметить момент присутствия в революции не столько цивилизационного, прогрессистского движения, отмечаемого многими историками, но также регрессивный архаический элемент». Почему возник этот архаический элемент и почему его социальное значение с течением времени стало усиливаться, выливаясь в создание объединений, обществ, кружков, салонов, субкультур, и, наконец, общностей по типу богемы?

Революция 1789-го года была уже подготовлена существенными изменениями в жизни западноевропейской цивилизации, в первую очередь, развитием промышленности, идеей прогресса и нарождением городской буржуазии и городского пролетариата – все это впоследствии стало неотъемлемыми элементами демократической культуры девятнадцатого столетия. Одна из неоспариваемых «истин» культурной антропологии заключается в том, что при внешнем давлении на группу она лишь начинает культивировать свою обособленность, доводя ее до такой степени, которой изначально не наблюдалось. Такой силой воздействия извне для общностей было идея равноправия. Если масса выбрала, как показало время, «равенство», то творческая прослойка — «братство». И то, что разные части одного лозунга были одинаково восприняты как богемой, так и массой, говорит об их структурном родстве, символически указывает на их природный параллелизм. История показывает: чем больше в массы «вливалась» идея равенства, тем более богема культивировала «братство». Новые путы, которые появились вместе с буржуазной революцией, – интеллектуально-духовные путы – становятся гораздо опаснее прежних, от которых стремились освобождаться. И борьба с этими путами производится внутри общества на уровне почти невидимого, едва уловимого, неочевидного  — на уровне немого протеста, вылившегося в форму богемного объединения.

Э. Делакруа. «Свобода на баррикадах»

Правда, с течением времени само объединение также становится негативным феноменом общественной жизни. Т. Адорно и А. Хоркхмайер в их совместной книге «Диалектика Просвещения», написанной во второй половине 1940-х гг., отмечают, что современный человек западного потребительского общества с самого рождения включен в матричную систему из кружков, институций (школа, университет, офис, церковь, театр, музей, кинотеатр и т.д.), сообществ по интересам. И это становится своего рода новым засильем, из которого человек стремится вырваться. Именно эту цель и преследовали представители богемы. Их внесоциальность обсуловлена тем, что они не находятся внутри четкого объединения, но и не хотят быть безликой частью массы. Их выбор – не интеллектуальное приятельство, а нечто более высокое — «братство».

Этот путь выбора осуществлялся постепенно, и следующей его вехой после революции 1789-го года, только давшей рождение этой «маргинальной» тенденции, стали события середины XIX века. Важнейшей культурно-исторической предпосылкой возникновения индивидуализма, конечно, становится эпоха романтиков. Если еще в XVIII веке человек поверил в свою духовную свободу и в раскрепощенность социальных отношений, то романтики уже вовсю заявили об индивидуализме и захотели отличаться друг от друга. «Общечеловеческое» в личности переставало интересовать интеллигенцию, а значит, и художника, — ему было важно заявить о роли личности в обществе и в истории. Богема по-своему стала воплощать идеалы индивидуализма – всей своей жизнью художник высказывал протест против нормированного труда и экономической обусловленности своего существования, против «добровольного ярма» буржуазии, в противовес которой объявляются увлекательные поиски новых способов отличаться. Эта точка зрения может существовать как одно из возможных объяснений возникновения богемы. Эта э Эпоха зрелого романтизма, о которой мы говорим, наступила после разочарования в идеалах Великой Буржуазной Революции и хронологически ближе к революции 1830 года – именно тогда началось противопоставление себя художниками, писателями, музыкантами, студентами и журналистами реакционной буржуазии.

Однако большая часть исследователей все же считает временным ориентиром возникновения богемы 1848 год – год очередной революции во Франции. Именно в это время происходит окончательное формирование понятия «интеллектуального пролетариата», активно в этой революции участвовавшего, — из него и вышла богема.

Как случилось такое, что народилась «незаконнорожденная общность», локус которой то и дело определяют как «щель»? Средний класс, буржуазия, постепенно менял социальную картину мира, что не могло не отразиться на положении интеллектуальной элиты. Социолог и культуролог Карл Маннгейм приводит в своей работе «Социология культуры» блистательный анализ ряда исторических моментов, которые, в свою очередь, обернулись возникновением богемы. Маннгейм воспринимает богему как вынужденный отрыв, как отрыв драматический интеллигенции от своего патрона и заказчика.

Сначала – братства художников в Средние века. Кооперативное мышление обеспечивало достаточно традиционный и консервативный характер труда и проливает свет на позднее начало индивидуализации художественного творчества. Братства, которые возникают в XII  веке, из общих обычных мастерских и складов превращаются в институты, где вырабатываются и отслеживаются общие стандарты работы, а также охрана секретов мастерства. Таким образом, это «братства» довольно скоро после своего зарождения претерпевает закономерную институционализацию, которой свободные «странствующие» художники не подвергаются в такой мере. Именно художники –путешественники в Средние века стоят несколько ближе к тому, что мы бы сейчас назвали «свободной творческой профессией», так как участники братства с их цеховым сознанием ближе к ремесленному понимаю своего дела. Однако для путешествующих художников их образ жизни и труда никогда не был открытым бунтом. Напротив, своей целью они ставили работу при дворе. Странствование заканчивалось на время или навсегда обретением патрона – князя или короля. Но такая ситуация, достигшая своего апогея при дворе Людовика 14, с тех пор стала медленно меняться. И уже в момент перехода от барокко к классицизму стала нарождаться так называемая придворная интеллигенция. Эта интеллигенция представляла собой непрямую, косвенную оппозицию трону, осуществляла собой некий скрытый протест, чувствовала определенное право выносить критические суждения власти. Все это ослабляло влияние патрона на образованную часть публики, и, –соответственно, – начинала, пока еще крайне медленно, — возникать дистанция между заказчиком и художником. Переломным моментом становится возникновение придворных салонов. Карл Мангейм отмечает, что салон – это «позднейший побочный продукт придворной жизни, где собирались самые разные люди, [он] способствовал переходу от придворного типа культуры к стилю общения среднего класса».

Жан Огюст Доминик Энгр «Мольер ужинает с Людовиком XIV»

Существует распространенное ошибочное мнение, что салон – это и есть место обитания богемы. Однако это не так. Салон рождается при французском дворе, то есть выступает явлением  строго официальным и не содержит в себе никакого антиструктурного посыла. Даже если это очаги свободомыслия и критики власти, оппозиция еще не является признаком внесоциального. Салоны – это вполне четкий социальный институт. Салон тогда выполнял очень важную функцию – он осуществлял роль посредника между жизнью и литературой. Это момент, когда княжеский патронат утрачивает свое влияние, а демократическая общественность еще не образовалась. Именно в этот переходный этап, когда роль заказчика для художника или литератора еще была определяющей, салоны обеспечивали связь между ними. Из  салона стоило уходить с новоприобретенными профессиональными связями.

Но чем больше культура становилась массовой и демократичной, тем меньше шансов оставалось традиции «художник-заказчик». В результате трагическая дезинтеграция приводит богему на бульвар и в кафе. Полная свобода мнений, которая царила в кофейнях, стала создавать в сознании богемы «иллюзию» своего величия, ощущение способности на что-то действительно повлиять, а заговор становится неотъемлемой частью богемного мышления. 

Тулуз-Лотрек «В ресторане Мье»

Богема, возникшая в западноевропейском сообществе в середине XIX  столетия (а именно между 1830 и 1848 гг.) представляет собой явление, напрямую зависящее от конкретных исторических обстоятельств. Будучи социально оформленной реакцией на культ растущего потребления, активную урбанизацию, «восстание масс», а также на клишированность культуры и исчезновение престижного заказа на искусство, она, в то же время, никогда не оформляла свой протест в организованное социальное движение. Неуязвимость и притягательность богемы, пожалуй, именно в том, что она возникает спонтанно, «то тут, то там», представляя собой временное объединение фланеров вокруг городских локусов, таких как бульвар, кафе, парк, рынок, вокзал, пассаж и исчезает, разбредаясь по разным уголкам большого города. Вырванная из потока своей анонимной жизни наблюдателя и городского «юродивого», она создает внутри себя маленькие коммуникативные ситуации, такие как заговоры, кутежи или совместные эпатирующие представления и выставки, но никогда не идет дальше этого. В противном случае, выходя из круга анонимности и добровольной слиянности с толпой, представитель богемы перестает быть таковым и становиться инициативной личностью, в то время как для богемы всякая инициатива, всякое действие оказывается смертельным. Единственная форма созидательности, которая ей доступна – это жизнетворчество, создание образа себя, которое необходимо  для противопоставления себя относительно буржуазного класса и толпы. Богема возникает на контрасте, как форма обличения определенной социокультурной и экономической стадии Европы, переживающей духовный распад и кризисный момент воцарения индустрии. И с одной стороны, богема немыслима ни до, ни после четкого обусловленного периода, но с другой стороны, она продолжает собой традиции, характерные для всех обществ и особенно проявившие себя в западном средневековом городе: это традиция социальной «вненаходимости», добровольного пути «вульгарности», это путь антиструктуры – все те признаки, которые мы наблюдаем в жизни европейского нищего прошлых времен, мима, шута, актера и даже святого юродивого.

Давид Бурлюк – «наш» представитель богемы

В постиндустриальном обществе пропадает нужда, во-первых, в богемном обличении, а во-вторых, в социальной «оскорбленности» непризнанной богемы: она теряет осознание прелести своего существования, так как все институционализируется, а понятие «благопристойности» и «вульгарности» становится куда более размытым. Массовая культура двадцатого века позволяет вульгарности приобрести в глазах толпы притягательность, что автоматически лишает богемную жизнь протестного и табуированного смысла. С другой стороны, в странах, где существовали тоталитарные режимы, (в первую очередь, СССР и Германия) кризис богемы начался еще раньше, чем пришла постиндустриализация, так как все богемное приобретало официальный статус узкополитического протеста, к чему ее представители никогда не стремились.

Впрочем, это уже совсем другая история.


Авторка Cristina Ibrahim

Наверх