Интервью с Константином Дунаевским

Профессия актера для многих кажется очень заманчивой. Но большинство даже не задумываются о том, какой это большой труд. Многие думают, что это обычная игра, праздник или что-то вроде развлечения. О реалиях пути актера мы поговорили с Константином Дунаевским, российским актером театра и кино.


Добрый день, Константин. Сегодня у нас тема интервью будет больше профессиональная, — про работу, про творчество. Начать хотелось бы со становления актера. Вы ведь закончили гимназию с театральным уклоном?

— Да.

Расскажите, пожалуйста, что это был за «театральный уклон»? Какие были занятия в этой школе?

— Ну, для начала маленькая предыстория. У меня случился конфликт с завучем школы № 86, когда она усомнилась в целесообразности моих занятий в театральной студии, и устроила мне этакую обструкцию перед всем классом. Мне нужно было покидать эту школу, и мы стали придумывать, куда бы применить мои театральные занятия. Оказалось, что есть такая школа 203 им. Грибоедова, на Чернышевской. Она находится прямо напротив знаменитого физико-математического лицея №239, — их разделял на тот момент сгоревший кинотеатр «Спартак» (сейчас там какой-то выставочный центр). Меня приняли в эту школу, я отучился в ней 10-11 классы, и я могу сказать, что это было одно из самых лучших времен в моей жизни. Эта школа готовит своих учеников к поступлению непосредственно в Театральную Академию.

— То есть, не просто в театральный вуз, а именно в нашу знаменитую ГАТИ?

Именно в нашу, теперь уже бывшую, ГАТИ. Там можно было готовиться к поступлению на различные факультеты: на актерский, на менеджмент, на театроведческий, на факультет театра кукол – и ты просто выбирал, куда тебе интересно. Я ходил на 2 факультатива: актерский и театроведческий. На меня быстро, что называется, «положили глаз»: я чувствовал, что меня ведут. Меня очень хотели видеть на театроведческом факультете, я уже был знаком со всеми преподавателями: доцентами, профессорами. Но у меня был мальчишеский задор, авантюрное желание попробоваться на актерское мастерство. Я порядка 6 лет занимался в театральной студии, но чем ближе я был к поступлению, тем больше думал, что это невозможно – конкурс огромный (был как раз пик рождаемости – 1987 год). Но я решил попробовать. Я решил, что все равно ничего не потеряю, если не поступлю – у меня уже есть почти 99% гарантия, что я пройду на театроведа. Еще я подавал документы в Университет, там тоже были хорошие шансы – но я все-таки был уверен, что буду в Театральной Академии, потому что я уже знал педагогов, рядом было огромное количество одноклассников, которые тоже готовились поступать – и я понимал, что там будут знакомые мне люди, будет интересно.

— А из одноклассников поступили все, кто хотел?

— Соня Тюремнова поступила сначала на художника кукол, потом на художника сцены. Таня Кузовчикова поступила на театроведение, она сейчас работает по профессии, одна из главных организаторов фестиваля БТК. Мы там выступали на программе в день закрытия. Она большая молодец. Очень начитанный, «насмотренный» театровед, каким он и должен быть, — и даже больше. Ты всегда видишь, понимаешь, когда человек одарен, в любой команде – музыкальной, театральной, футбольной… А по актерской части поступили я и Игорь Ключников. Игорь поступил на курс Галины Андреевны Барышевой, закончил его и поступил работать в Театр на Литейном. Там сейчас и работает.

— А почему вы вообще решили пойти в школу с театральным уклоном? Чье это было решение – ваше, родителей?

— Я думаю потому, что к 5-6 классу я уже понимал, что меня не очень тянет в точные науки. Хотя у меня были хорошие оценки по математике, физике… Я закончил школу с серебряной медалью, но тем не менее понимал, что мне хочется заниматься чем-то гуманитарным и даже метафизическим. Чем-то связанным с литературой, с театром, с музыкой.

— То есть тяга к творчеству была уже тогда?

— Да! Есть люди, которые фанатеют от того, что копаются в микросхемах часами, и я этих людей очень хорошо понимаю. У меня есть очень много друзей, которые очень сильны в информатике, математике, — и это душевнейшие люди, с ними всегда есть о чем поговорить. Но я бы, наверное, сошел с ума, мне было бы страшно скучно.

— А как вы пришли в театральную студию? Кажется, она называлась «Yes»?

— Да, театральная студия «Yes», потом она была переименована в «Люди дождя», потом они еще назвались каким-то театром, но к тому времени я уже отошел от них и не следил за ними. В детстве я ходил в Дом Детского Творчества, который находится в 100 метрах отсюда – на Большом проспекте. Там был кружок, куда я пришел в возрасте 9 лет, — меня туда отвела бабушка, — и я помню, как всех новых детей посадили в первый ряд, и нужно было ставить спектакль. Как обычно происходит? «Вот, мы сейчас будем животных делать», «вот, мы сейчас будем учить этюды»… Нет. Тут нужно было сразу на роль. И дали задание – нужно было пройти по сцене. Просто пройти из одной кулисы в другую. Передо мной прошел мальчик – просто прошел. Девочка прошла. А я вышел и подумал: «А чего все идут? Я пройду и встану. Я же могу постоять? Мне же ничего не будет за то, что я просто встану?» Взял и остановился. И стал смотреть вдаль. И все захохотали почему-то. И в этот момент – в момент этой моей придумки и отдачи, реакции зала на нее, — произошла какая-то магия, щелчок в голове, и я понял, что это очень здорово, и наверное, надо дальше пойти в эту сторону.

— И вы пошли в театральную студию?

— Я пошел в театральную студию, прозанимался в ней 3 года. Потом, к сожалению, в Доме Детского Творчества произошли сокращения, сократили большое количество студий, в том числе и театральную. Нас передали в руки Светланы Анатольевны Курбатовой, которая на тот момент возглавляла студию «Yes». Эта студия базировалась в 207 школе. Нам дали помещение, они переехали в Дом Творчества, и две студии слились в одну. Это слияние произошло достаточно болезненно, потому что мы привыкли к определенному режиму работы, а теперь нам сказали: «Мы будем заниматься 5 дней в неделю по 5 часов».

— Очень напряженный график.

— Очень напряженный график, более того, начались пластические репетиции. Этого никогда не было. Не было такого, что нужно было разминать свое тело перед началом занятий, и прочее. Никто не понимал, почему это происходит. Но мне это нравилось, потому что я занимался спортом всю свою жизнь, и я подумал, что не будет лишним, если я еще 4-5 раз в неделю буду заниматься физическими нагрузками, это даже круто. Может быть, это не очень хорошо отражалось на учебе, потому что приходя с этих репетиций домой было очень трудно делать какое-либо домашнее задание, и моя учеба пошла вверх только после того, как я эту студию покинул. А покинул я ее за год до поступления, в 10 классе.

— А сейчас, как профессионал, оглядываясь назад, вы можете сказать, насколько эти занятия были полезны для вас?

— Они были полезны для меня с точки зрения жизненного опыта, с точки зрения пластического опыта, с точки зрения формирования моей личности. Но с точки зрения театральной школы они были совершенно бесполезны.

— Вообще, с самого начала?

— Ну, я бы не сказал, что именно с самого начала. С самого начала мы делали спектакль по Рею Бредбери, «Вино из одуванчиков». Мы делали поэтический спектакль по стихам Марины Цветаевой. Мы сделали спектакль по Пауло Коэльо «Вероника решает умереть». И это были драматические постановки. Но с каждой следующей постановкой там все меньше оставалось театра, и это все переходило в такой пластическо-балетный перформанс, больше напоминающий что-то среднее между театром «Ахе» и театром «DEREVO», даже больше театр «DEREVO». Не случайно Адасинский потом много раз приезжал к ним, давал мастер-классы, а одного артиста даже забрал к себе в труппу.

— Но вы для себя сразу определились, что вы драматический актер?

— Конечно. Мне всегда было интересно проживание перевоплощения. А там, в студии, было много-много танцев, и эти танцы были ничем не подкреплены. Есть такое направление сейчас – контемпорари. Вот примерно этим они и занимались. Я перестал чувствовать что-то во всем этом, и в 10 классе принял решение покинуть студию. Это был довольно болезненный момент для студии, потому что на тот момент я был уже одним из старожилов, ко мне уже привыкли, на меня были планы, мне уже хотели дать какую-то роль в следующем спектакле, и Светлана Анатольевна не приняла мое решение ухода. Мне потом долго передавали приветы…

— Ну, правильно, человек должен расти, развиваться, двигаться дальше.

— Я тоже так думаю!

— Итак, у вас был важный момент перехода от школы к высшему образованию. Вы с первого раза поступили?

— Да, я даже не знаю, как так получилось.

— А вы специально шли к Спиваку? Некоторые ведь специально несколько лет ждут набора, чтобы попасть к определенному мастеру.

— Нет. Честно говоря, я вообще не знал, кто набирает. Я просто шел на актерское. Потом, как это бывает, человек начинает разбираться, понимать, и оказывается, что можно поступать не к одному мастеру, а их там целых пять! Вот в мой год было пять мастеров, я их помню прекрасно: это был Борис Уваров (театр «Лицедеи»), Ахмат Рашидович Байрамкулов (Театр на Васильевском), Галина Андреевна Барышева, — к ней поступил мой лучший друг, — Татьяна Казакова (Театр Комедии), и Семен Яковлевич Спивак (Молодежный театр на Фонтанке). И не нужно было долго выбирать и понимать, куда стоит пробоваться: я просто пришел в приемную комиссию и посмотрел, что количество людей, подающих документы к Спиваку в разы – в 20, 30, 40 раз – больше. Все шли к нему. Только потом я узнал, что набирает обороты его театр, что он набирает людей конкретно себе под труппу, что он не набирал 10 лет, что это событие. Я поступил очень легко.

— Вы сразу сработались с Семеном Яковлевичем во время учебы?

— Нет. Это был очень долгий путь, который закончился, наверное, моим утверждением в спектакль «Наш городок», спустя… сейчас скажу… 10 лет. Мне понадобилось 10 лет, чтобы сейчас, видя друг друга, мы понимали, что мы друг друга уважаем, ценим и смотрим в одну сторону. У меня не все получалось, и как раз студия «Yes» сыграла медвежью услугу. Нас заставляли верить в те вещи, которые оказались совершенно не нужны в театральном вузе.

— А что нужно в театральном вузе, можете посоветовать?

— Мне кажется, что помимо данных, которые ты должен иметь, — т.е. ты должен быть определенной фактуры, ты должен быть определенного возраста, ты должен знать определенное количество материала, чтобы с этим материалом могли работать другие люди… Есть огромное количество мифов про поступление в театральную академию. Что ты должен знать много стихов, много басен. На самом деле, ты должен иметь по 2-3 варианта. По сути, достаточно будет 5 произведений: 2 стихотворения, 2 басни, одну прозу. Потому что, скорее всего, тебя остановят практически сразу, и попросят прочитать то же самое, только в других обстоятельствах. Кричать, например, или плакать, или грустить – в зависимости от того, чего, как им показалось, в тебе не хватает. Очень редко приходит кто-то полностью готовый, да и вообще, суперготовность – это тоже минус, мне кажется. Все равно ты не знаешь, в какие обстоятельства можешь попасть в театральной работе.

— То есть умение импровизации важнее?

— Скорее всего, гибкость — самое важное. Гибкость, и умение работать с партнером.

— А что-нибудь интересное из работы с мастером со времен учебы можете вспомнить?

— Много было историй, и смешных, и грустных, и страшных. Но самое интересное – это, наверное, момент, когда меня впервые «пробило». Помните, когда Луи Армстронг ступил на Луну? «Это был маленький шаг для одного человека, и огромный для всего человечества». Вот, для меня был огромный скачок. Самое начало 3 курса, основным материалом для работы по мастерству был Достоевский. И я выбрал отрывок из 3 главы «Идиота», когда князь Мышкин и Аглая сидят в Павловске на скамейке. Это очень длинный отрывок, и в конце она признается ему в любви. Началось занятие, в нас с Леной Радевич просто ткнули пальцем и сказали: «Лена, Костя, ну, давайте с вас попробуем». Просто с кого-то нужно было начать этот семестр. Мы сели с книжками, не зная текста, начали читать. Спивак никогда не предупреждает, что он придет. Не на всех занятиях по мастерству он присутствует. Он еще и художественный руководитель театра, у него бывают выпуски… Когда может – тогда приходит. В этот день он смог с самого начала. Вот только мы открыли книжку – и пришел Спивак. Мы начали репетировать. Репетиция началась в 16.15 – 16.20 где-то, и закончилась в начале первого ночи. Мы репетировали 8 часов, может быть, даже 9.  Только этот отрывок. Не знаю, была ли у Спивака цель «пробить» меня, пробить этот лед, который во мне на тот момент существовал – мне было лет 19, — но я что-то почувствовал в профессии, что-то очень важное. Он меня довел до истерики – но там это было нужно по самому отрывку. Я рыдал, меня трясло. И это было очень важно для работы, для самого отрывка – сразу же затрясло и Елену. В итоге, за эти 9 часов отрывок был поставлен.

— Вот так, с одной репетиции?

— Да. Мы повторяли бесконечно. Спивак говорил: «Еще, еще». Мы уже не думали про текст, потому что мы его уже выучили на ходу, — при том, что там 12 страниц текста. И этот отрывок с первого же дня был утвержден на экзамен. Дальше я сразу же стал репетировать следующий отрывок, Лена тоже, — но мы понимали, что этот отрывок от нас никуда не денется, потому что это было событие для всего курса. На примере этого отрывка Спивак показал, что так будет с каждым. Что мы будем работать, что мы вывернем души наизнанку. И я могу сказать, что 3 курс был действительно поворотным. Тот, кто ничего не чувствовал, не понимал, — был либо отчислен, либо продвинулся вверх.

— А когда пришло решение остаться работать со Спиваком в театре?

— Мы учились, нас было много на тот момент. Пользуясь 10-летней паузой, Спивак мог позволить себе взять столько людей, сколько захочет, и он взял около 70 человек. Мы все учились с самого начала, и по 15-20 человек каждый год отсеивались. В итоге до финала дошло 26 человек, из которых двенадцати предложили остаться в театре.

— Вы сразу согласились?

— Это считалось просто супер! Хотя для перестраховки я смотался в Москву и попробовался в два театра. Один театр очень неизвестный, а второй – «Ленком». Но в Ленкоме сказали, что у них нет возможности предоставить мне жилье, придется платить самостоятельно. И я подумал, что все-таки дождусь вердикта «Молодежки», а уж потом буду принимать решение. Но «Ленком» ждал. Я полагаю, что в «Молодежке» долго думали. Мне повезло, что я попал в эти 12 человек… Потому что я стал потихоньку становиться артистом даже не с той 9-часовой репетиции со Спиваком, а скорее когда меня уже приняли в театр, когда я стал работать с большими артистами, такими как Сергей Дмитриевич Барковский, Наталья Станиславовна Суркова, Валерий Александрович Кухарешин. Я стал смотреть, как они работают, какие советы дают. Пошла техническая сторона, этого на курсе не было. На курсе из нас доставали нашу природу, а что с этой природой делать, мы начали понимать уже в процессе работы. Ну, а как по-другому? Научиться плавать можно только плавая каждый день. То есть я иду в бассейн, и плаваю. А на учебе мы были немножко «на земле», даже в наших дипломных спектаклях. Даже по спектаклю «Метро» сложно судить, чему курс научился. С точки зрения актерских работ там были заявки, но только заявки.

— А как вы оказались на съемочной площадке? Ведь у вас есть роли в кино, в сериалах.

— Да как любой человек, который принес фотографии на киностудию. Либо ты приносишь фотографии, либо тебя знает кастинг-директор…

— То есть никто специально не приглашал?

— Было пару раз. Я знаю, что Светозаров меня вызывал, хотел конкретно меня попробовать на какую-то роль. И Лео Зисман, узнав, что я еще и музыкант, пригласил меня на площадку в проект «Все началось в Харбине» как музыканта, вместе с группой. Мы с ним решили тогда, что можно расширить роль за счет «Оркестра».


Автор — Диана Киджи
Журнал Мост

Наверх