[Рецензия] Ты не животное

Студенты мастерской Руслана Кудашова на сцене БТК устроили настоящий кутеж с нападением гопников, женскими истериками, раскуриванием плана и пианино в березовом лесочке. А как иначе, если твой спектакль по мотивам постмодернистского романа, еще и в декорациях 90-х?


Люди превращаются в насекомых, насекомые превращаются в других насекомых, а затем опять в людей без лишних мыслей об экзистенциальном ужасе. Роман В. Пелевина – это не Кафка с его кошмаром превращения, процесс трансформации происходит незаметно и безболезненно, лишь меняется ракурс повествования, как при мене транспортного средства. При сценическом воплощении метаморфозы человек-насекомое актерам помогло режиссерское задание – развитие пластики рук.

Взрыв красок и звуков доносится до зрителя одновременно из двух миров: дискотеки на набережной Ялты и роя крылатых в свете фонаря. Комариный писк и мушиное жужжание заменяет героям слова, и, о ужас, зритель легко их может понять. Мода 90-х в металлических и неоновых оттенках так же маскирует под малиновыми пиджаками крылья и флуоресцентные панцири. Понять, кто перед тобой, бизнесмен или комар-кровопийца, проститутка или муха в зеленом платье, таракан или работник офиса, отпустивший усы, практически невозможно, да и не нужно, ведь они по своей сути одно и то же. Долю ясности в копошащийся сумбур насекомых и людей вносит уже упомянутая пластика рук. Одними пальцами изображаются только наши многоногие собратья, а вот полноценное актерское туловище может принадлежать как жуку, так и обыкновенному мужчине или, по закону хорошего вымысла, одновременно и тому и другому. Пелевинская игра с персонажами воспроизводится в спектакле и на уровне декораций. Гигантская зажигалка служит одним героям-насекомым скамейкой, другим же — целой набережной, но, когда ее фонари гаснут, остается свет уже от крошечного оригинала, прикуривающего сигарету.

Меняя формы и размеры, герои с такой же легкостью меняют и повествовательные жанры. Комедия про лихие девяностые и рок в гаражах сменяется на томный триллер с кровью в стаканах. И вот вчерашняя леди-нуар просыпается на диване, обитым синим бархатом Д. Линча, от сюрреалистического сна, чтобы вернуться привычную драму с дочерью проституткой и помешавшейся матерью. Стоит ли говорить, что сам роман не содержит такого пестрого жанрово-стилевого букета, но игровая структура пелевинского текста и позволяет сосуществовать самым смелым и противоречивым интерпретациям, единственное условие, чтобы они не были скучной истиной в последней инстанции.

Кульминацией сценической игры в постмодерн становится инсценировка чеховского «Вишневого сада». В ней задействован пародийный монолог из фильма Вуди Аллена «Любовь и смерть», высмеивающий высокодуховность Русской Классики и типичные для нее любовные коллизии. Реплики актеров призваны уничтожить остатки смысла на сцене, постановка оборачивается вакханалией с конвульсивными плясками и фехтованием на ногах от манекенов. Безумие прерывает режиссер пьесы, возмущенный надругательством над классикой. Но команда БТК идет дальше, возводя условность действия в кубическую степень, когда в следующей сцене появляется жук, строчащий на клавишах печатной машинки, по-видимому, предыдущую сцену. По радио звучит лекция о творчестве Пелевина и только что поруганного им Чехова. Жук по примеру остальных героев трансформируется в автора инсценируемого романа, расположившись в огромной коробке из-под папирос «Казбек», Пелевин курит и благодушно слушает похвалу от диктора. Зрителю остается наблюдать за этой матрешкой скрывающей, постановку, внутри чужой постановки, внутри черновика романа, внутри радиопередачи, внутри постановки по тексту романа автора, не признающего объективной реальности, и надеяться, что все, только что произошедшее, да и вся твоя жизнь не просто сцена из чужого романа, пьесы или сновидения.

Как и в романе, выделить центрального персонажа можно лишь условно, но он всё же имеется. Это мотылек, страдающий раздвоением личности, потому персонажа отыгрывают два актера, один из них — половина «знающая», способная управлять светом, который одному щелчку пальцев гаснет или появляется, другой мечется во тьме в поиске. Свет постоянно ускользает, крылья подводят, да и вторая половинка не всегда согласна помочь. Вместе с ними на свет стремится и масса других насекомых, но для них свет – это лишь огни дискотеки, опошляющие поиск героя.

Всех персонажей подстерегают опасности жизни насекомых, одна из них – инфернальная паучиха, караулящая жертв для своей коллекции, другая знакома и человеку — потерять себя в жужжащем хоре других. Пример тому, сцена появления стрекозиных крыльев на спине простой букашки, товарищи тут же обрывают ей их в надежде самим взлететь на получившихся клочках, или же кошмар с ожившими советскими скульптурами, которые душат мотылька пионерским галстуком. Но кто-то находит в себе силы сопротивляться, и личинка муравья, наперекор матери, становится мухой, а таракан вспоминает, что когда-то он был цикадой, и улетает из американского офиса.

В финале, после бесплодной попытки догнать свет на велосипеде, половинки мотылька, объединяются в целое, скрестив огни сигарет, — светлячка. Искомый свет оказывается всегда был внутри героя. И уже выходя на сцену, актеры выносят с собой свечи, напоминающие миру насекомых о вечном свете созвездий, к которым стремятся молодые мечтатели.

«Жизнь насекомых» не оставит равнодушным, коктейль из безумного духа постсоветской молодости, смешанный с философией литературного источника и поданный зрителю в завораживающем визуальном исполнении, взбодрит любого. Отдельно рекомендуется к просмотру поклонникам репертуара Театра им. Ленсовета, здесь они обнаружат знакомую стилистику в оформлении музыкальной и светоцветовой сторон спектакля, но в исполнении молодых и смелых талантов БТК.


Автор: Ирина Дмитриевна
Журнал Мост

Наверх