Стефания Данилова: В душе всегда «веснадцать»

Вчера автору восьми стихотворных книг, лауреату множества премий, организатору ежегодного фестиваля «Всемирный День Поэзии» в Петербурге и просто замечательному человеку исполнилось 23 года. Редакция поздравляет известную петербургскую поэтессу Стефанию Данилову с Днем Рождения и желает ей бесконечных галактик вдохновения и моря сил, чтобы радовать читателей и, конечно, себя. Проникновенное и волнующее, лиричное и нарочито-грозное, заставляющее задуматься и призывающее к бунту: творчество Стефании так же противоречиво и прекрасно, как и она сама. В честь 23-летия поэтессы предлагаем почитать ее стихи. Пусть это будет приятная встреча как для тех, кто уже знаком с поэзией Стефании, так и для тех, кто услышит о ней впервые.


***

дети чувствуют так, как взрослым уже не светит.

только греет — порой холодным и злым теплом.

я была бы с тобой, но пишу тебе не за этим.

я пишу тебе за рабочим своим столом.

 

я из взрослых. увы. работающих. курящих.

не умеющих верить в сказки и чудеса.

этот текст — как возможность снова быть настоящей

на счастливые и недолгие полчаса.

 

дети не представляют, что может ещё быть, кроме

просто держаться за руки, обнимать.

и не пишут посмертных записок венозной кровью,

и не знают, что полная версия «мамы» — «мать».

 

я библейским яблочным джемом сыта по горло.

чистосердечно не в чем признаться мне.

у меня к тебе есть наречия и глаголы,

а союзы пускай являются лишь во сне.

 

у детей чувства даже не первые — нулевые.

если любит тебя ребенок, то ты — святой,

а все «против» бесполезны как таковые,

если любит тебя ребенок, то ты — цветок.

 

по тебе режут вены исправно и в голос воют.

ты не любишь сейчас их, не влюбишься и затем.

 

я смотрю на тебя — и чувствую Нулевое.

я иду в первый класс

с букетиком хризантем.

 

Больничный блюз

 

Я иду по двору, шевелю ногами. Я дышу, я вижу — и я живу. Мир вокруг — в веселой весенней гамме от происходящего наяву. У меня в руках шелестит пакетик. Там бананы. Булка. Томатный сок. Лучше бы, конечно же, энергетик, только заколотит мигрень в висок.

Из асфальта растет обалдевший лютик и таращится в стекла пустых витрин. Надпись про коляски лежачим людям грубо нацарапана на двери. Женщина под сорок заядло курит, на лице лиловеет большой ушиб. Из магнитофона летит попурри, кроме нас тут, в общем-то, ни души.

Я бахилы синенькие надену, на гитаре нервов стяну колки. И меня сжуют на закуску стены, желтые, как зэковские клыки. Поднимусь на лифте. Пойду направо, как на дым придушенного костра. Сколько смерти видела сквозь оправу эта подусталая медсестра?

Лето примостилось у нас в палате, медсестричке солнышком заплатив. Пожилая женщина в белом платье так похожа на девочку лет пяти. У нее очки и резинкой красной стянут ослепительно-белый хвост. Может, были правы, кто «жизнь прекрасна» говорил, сжигая последний мост?

По-ребячьи тоненькая в обхвате, тающая свечечка на свету. Бабушка, лежащая на кровати — мой единственный повод случиться тут. Я кладу бананы и сок на тумбу. Сяду рядом, буду в глаза глядеть. Спит она, но бледные шепчут губы мне про суп, оставленный на плите. Я давно уже разучилась плакать, но в душе смурные богатыри сапогами месят больную слякоть.

Память вышла на лестницу. Покурить…

Я листаю прошлое, как страницы. Буквы неприветливо скалят пасть. Господи, храни в областных больницах всех, кого угораздило в них попасть, и ее храни там, мою родную. Дай ей солнца в окнах, тепла, воды. Смерть нехило проголодалась, ну и ждет, когда с ней вновь перейдут на «ты»…

Господи, что ты слушаешь олигархов? У таких полна без тебя казна. Сохрани старых жизней бордовый бархат. Пусть им будет еще хоть одна Весна. Этой ночью кто-то тусует в Ницце и кричит кому-то: you’re fucking hot!

В неотремонтированной больнице тысячи надеются на восход.

Подвяжи расшатанные основы этой жизни, которую Ты создал!

Этой ночью там кто-то замерзнет снова.

И в уставшем небе

взойдет звезда.

 

Я полюбил твою святую душу

 

Я многое не понимал на свете:

как дождь идет и как цветет гроза,

откуда волны и откуда ветер,

и почему влюбляются в глаза.

Прошли года, и я немного вырос,

и прочитал немало умных книг —

писали в них, что гормональный выброс —

тот факт, что у меня с тобой возник.

Мне не хотелось тела, вот в чем фишка.

(Нет, я не отказался б), но Душа —

то самое, о чем смолчала книжка —

была побольше тела хороша.

Но понял я, что ни один биолог

и ни один мудрец не объяснит,

откуда возникает в пальцах холод

и осенью из форточек веснит.

Я над собою рос, как только мог, и

толок земные прихоти в ступе

и мысли, что казались мне убоги,

чтоб хоть чуть-чуть приблизиться к тебе.

Не предаваясь ничему плохому,

я шел, а вечер тени удлинял, —

и тут я понял все про этот холод

Весны, что расцвела не для меня.

Я подберу ключи от этой двери,

пускай мир крутит пальцем у виска!

По самому древнейшему поверью

всяк Ищущий обрящет, что искал.

Маяк далекий кем-то был потушен,

но в сумке замерцали образа.

Я полюбил твою святую Душу,

пробившуюся светом сквозь глаза.

Слушай меня через шум трёх столетий.

Стеклопакеты луж.

Слушай меня, как новеллу о лете.

Мальчик. Мужчина. Муж.

Слушай меня через веки века.

Через экватор. Шар.

Через случайного человека,

имя кому — душа.

Через любую из блудных женщин.

Из дочерей, сынов,

из побратимов и братьев меньших,

заиндевевших снов,

смутных картин, ни одна из коих

явь не изобразит.

Слушай, как я тебя беспокою,

вслушайся в мой визит.

Эхо, раздавшееся по залу

искренней, чем в горах,

или истерика на вокзалах,

имя которой — страх,

слушай

меня,

не воспринимая

голоса, букв и слов.

Вечером, осенью, в дождь или в мае

или задним числом.

Слушай меня через нетерпенье

сердца,

что заболит.

Слушай меня психотерапией

вызубренных молитв.

Слушай дебютом и бенефисом,

пусть проводок искрит.

Слушай, пока не остановился

голос

и звук

и крик

вопль, агонически бесконечен

паника без атак

Слушай,

если заняться нечем,

кроме любви

за так.

Можешь забыть, но восстанет память

Можешь прогнать, но восстанет дверь.

Можешь за мной повторять губами

слушай меня

и верь.

 

Меня расстреляли осенью, мон ами

Меня расстреляли осенью, мон ами,

на исторической родине, то есть в Польше.

Я даже успел взглянуть им в глаза на миг —

их было много,

меня было вдвое больше.

Глаза их были пусты, как ночной трамвай,

что по кольцу последний свой круг допишет.

Когда я упал на траву,

то была трава нежнее, чем руки всех,

меня не любивших.

Они говорили: ты, мол, приговорен,

к смерти

за то, что за Светом в окне шпионил,

мы этот свет возьмем да и отберем,

а ты идиот,

а ты ничего не понял.

Они говорили, мол, я кругом неправ,

это решалось высшим из всех Советом.

Среди всех воров, разбойников и Варавв

я был дураком,

охотящимся за Светом.

Меня оболгали и вышвырнули за дверь,

и вот я стою

у забрызганной кровью стенки,

со связанными руками косматый зверь,

в последний раз различающий все оттенки.

Я думал, у них

хотя бы есть ППШ,

они обошлись дешевеньким пистолетом…

…И я хохотал как мог, и моя душа

летела туда, где не умирает лето!

Здесь столько Света,

и я говорю «Привет»

всем, кто со мной здоровается и любит

за то, что во мне есть точно такой же Свет,

и я — не поверишь, счастлив,

что эти люди

меня расстреляли осенью, мон ами…

— Его каждый день расстреливают. При этом, —

сказал психиатр, —

у него интересный мир,

он даже здесь умудряется быть

поэтом.

Сошел с ума, потому что он стал слепым…

Месье, вам пора, опомнитесь, час который?

И кто-то из них, невзирая на все мольбы,

выключил на ночь свет

и задернул шторы.

 

 

Наверх