НЕ ДИКТОВАТЬ. НЕ НАВЯЗЫВАТЬ: ПОСТАНОВКА ХАЙНЕРА ГЁББЕЛЬСА “ВСЁ, ЧТО ПРОИЗОШЛО И МОГЛО ПРОИЗОЙТИ” В РАМКАХ ТЕАТРАЛЬНОЙ ОЛИМПИАДЫ

Премьера “Всё, что произошло и могло произойти” Хайнера Гёббельса состоялась год назад, 10 октября, в здании железнодорожного вокзала в Манчестере. Постановка была приурочена к столетию окончания Первой мировой войны (1914-1918). Теперь же немецкий деятель искусств (музыкант, композитор, режиссёр, профессор, автор статей и книги “Эстетика отсутствия. Тексты о музыке и театре”) Хайнер Гёббельс в рамках Театральной Олимпиады представил её в музее стрит-арта в Петербурге. Журнал МОСТ увидел, как ставится мультимедийная история на территории действующего завода.


“Люди, не верившие ни в Господа Бога, ни в Новый век, ни в инопланетян, ни в духовные элементы говорили, что человек возник по сущей случайности, и что мир абсурден, и что природе не надо верить, потому что она аномальна, и что искать в ней смысл глупо” – Патрик Оуржедник “Европеана. Краткая история двадцатого века”.

Цитата из “Европеаны” упоминается не просто так. Во-первых, постановка Гёббельса вдохновлена этим лингвистически-экспериментальным произведением. Во-вторых, так, пожалуй, можно описать то, что происходит на сцене: “сущая случайность” и абсурд, где не стоит искать смысл. А режиссёр просто экспериментировал, использовал новые методы и получал удовольствие. Получилось красиво, даже местами гипнотически, и, в принципе, на этом можно было бы и закончить статью, потому что воистину трудно пересказать бессюжетную эссенцию шума и хаоса, которая приводит в замешательство (в хорошем смысле). Но это применимо, пожалуй, ко всему творчеству Гёббельса. Событие происходит только здесь и сейчас, пока зритель смотрит постановку. Поэтому для лучшего понимания стоит объяснить, что из себя представляет постдраматизм в целом и конкретно его проявления у Гёббельса.

В школе на уроках литературы ученикам быстро прививают мысль о том, что у произведения есть одна трактовка (по мнению преподавателя). С классическим спектаклем дела обстоят примерно так же, потому что в большинстве своем он поставлен на основе произведения. Постдраматический театр другой. Он про то, что нет единственного правильного мнения. Не обязательно понимать и как-то интерпретировать, дабы защитить и оправдать постановку – это то, к чему мы так привыкли. Опыт, прежде всего индивидуальный опыт конкретного зрителя, формирует его восприятие происходящего – вот, что действительно важно. Всё, что зритель думает во время постановки и после – всё это правильно и правдиво. Об этом говорит и сам Гёббельс.


Постдраматический театр перестаёт что-то диктовать, навязывать, говорить очевидные истины: что хорошо, а что плохо. Театр – это искусство, но не политический институт. А что такое искусство, если не эксперимент и не художественный опыт? 

Гёббельс, прежде всего, даёт новый опыт для зрителя. Такой созерцательный опыт без какого-то подтекста. Кто-то из зрителей открыл для себя “волны Мартено”, кто-то понял, что звук пенопласта не такой раздражающий, а кто-то взял на заметку, как можно интересно использовать дым-машину. Кто-то со всем этим не согласен и будет абсолютно прав. Автор не настаивает. 

Античные постановки делались больше для созерцания, чем основная масса того, что сейчас идёт в театрах. Потому что происходящее близко и предельно понятно каждому зрителю. И ему не надо ассоциировать себя с происходящим на сцене. Если говорить об античных “режиссёрах” (тогда за представление отвечали драматурги), то у них имелись свои причины для постановок: показать недовольство или выиграть театральную битву. Недовольство в людях ещё живёт, а вот театральные соревнования за титул и венок ушли. Валерий Фокин непобедим, так что никто и не претендует.


В античное время для зрителя театр, да и искусство в целом, было как мимесис, как созерцание, о чем говорит Сьюзен Зонтаг в своем эссе “Против интерпретации”. А потом люди пришли к тому, что есть форма и содержание, и содержание “всегда” влияет на форму. Часто зрители пытаются придумать содержание там, где его нет, чтобы оправдать форму, защитить искусство. Но что, если сейчас форма важнее, что она существует независимо от содержания и самоценна? У Гёббельса имеется прекрасный образец самоценной формы, бессмысленной и красивой. Не хочется придумывать и вкладывать смысл там, где этого не делал режиссёр. Это было просто эстетически красиво. Это интересные технические решения, точная пластичная хореография, хорошо подобранный свет, вид прекрасного взаимодействия всех членов труппы.

Про постановку: это абсурд, но как это красиво. А про книгу: как это абсурдно, но иронично и смешно. Несмотря на то, что самой книги Оуржедника во “Всё, что произошло и могло произойти”, по словам Хайнера Гёббельса, процентов десять, эти два разных художественных произведения вызывают схожие ощущения. Например, в книге глава может начаться описанием Первой мировой войны и закончиться статистикой инфарктов от утренней пробежки – абсолютно несвязанные друг с другом вещи. В постановке отрывок про памятники жертвам Второй мировой войны может заканчиваться передвижением пяти абстрактных чёрных фигур на сцене. При этом зритель может, если захочет, принять их за надгробия или за военные орудия – тут уже зависит от фантазии. Объяснения здесь связаны с контекстом и желанием связать происходящее друг с другом. Хотя сам режиссёр называет фигуры “пять чёрных домов”, без привязки к контексту. Ему просто понравилась их форма. Гёббельс не вкладывает в них никакой смысл, ему интересно, что решит зритель.

Как в “Европеане” двадцатый век всего лишь риторическая фигура, так и в “Всё, что произошло и могло произойти”он не более, чем объект. Здесь не найти прямых отсылок и иллюстраций. Зритель максимально оторван от личной истории, что даёт пространство для воображения. Это пространство (использование которого поражает – словно другая реальность) формирует среда: музыка, видео, освещение, новости, отрывки из книги, хореография, декорации, дистанция.

Даже наличие на сцене танцоров в робах не несёт первостепенного значения. Люди в перформансе – орудия для объектов, в качестве которых использовались сценографические элементы из “Европеры” (двухсотлетняя история оперы Гёббельса). В их пластике чувствуется осознанность, понимание пространства и света, умение их использовать. Нет такого, что окружение работает на актёров и задумку, нет этого околочеловеческого тщеславия. Полное равноправие всех элементов на сцене. Например, актёры медленно и красиво устанавливают конструкции для проекций видео рубрики No comment от Euronews. Новости на сцене сменяют актёров на полотнах в виде деревьев, карт и прочего, и становятся вторжением реальности в искусство, что, опять же, формирует новый художественный опыт. Режиссёр отбирает их перед каждым представлением в случайном порядке. Они никак семантически не связаны с происходящим, просто актуальны и близки по дате к постановке. Второго ноября, например, видео про пожары в Калифорнии сменилось на события того же дня в Африке, где протестующих поливали из брандспойта. Абсурдность жизни и абсурдность на сцене соседствовали, если попытаться придавать им смысл. Хотя No comment – это события из мира без комментариев и жесткой редактуры с элементом случайности, что очень в духе Хайнера Гёббельса.


Музыка является важной частью постановки. Она здесь громовая, индустриальная, резкая, запутанная, необычная и красивая. Перкуссионист, саксофонист, бас-гитарист и волнист (музыкальный инструмент “волны Мартено”) создают атмосферу спектакля. Нет партитуры, всё, что происходит – это полная импровизация во время каждого представления. Неизменным остаётся лишь характер звучания. И трудно выделить какую-то одну мелодию. Было похоже, что там использовалось одно из произведений Мессиана для волн Мартено, но в сочетании с остальными звуками, вроде дрели или сковороды, получалась другая история. Собственно, звуки в зале словно стали частью общей симфонии. Например, звук падающего на пол телефона сознание органично вписывалось в общий характер индустриальной мелодии.

Поразительно, что несмотря на всю странность происходящего, в постановке имелись и традиционные для театра элементы: деление на сцену и зрительный зал, разделение происходящего на сцены. Первое Гёббельс объясняет тем, что так зритель сильнее концентрируется на происходящем и не отвлекается на бытовые мелочи: например, хождение по залу. Это неоднозначный момент: давать свободу воображения в такой вольной постановке, но ограничивать в передвижении, в выборе места для просмотра. Словно восприятие происходящего пытаются направить и задержать, сохранить дистанцию.

В итоге получился такой театр воображения, герметичный и медленный, сочетающий в себе перформанс, инсталляцию, концерт и хореографическую постановку. Театр, где объединённые одним помещением случайные изображения, видео, объекты, свет, звук, движения становятся связанными. И Хайнера Гёббельса здесь трудно назвать режиссером, скорее организатором творческой коллаборации. А ещё создателем piece of art, который родился от простого удовольствия от книги и никак не направляет нас в жизни.


Автор: Татьяна Непа

Редактор: Гульназ Давлетшина

Изображения: Пресс-служба Театральной олимпиады 2019/Интерпресс

Наверх