БУКВЫ НА БУМАГЕ: КАК ПОНЯТЬ (И ПРОСТИТЬ) ТВОРЧЕСТВО СОРОКИНА

Владимир Георгиевич Сорокин — автор романов, рассказов, пьес, киносценариев, иллюстраций, картин и оперного либретто; популярен на родине и переведен более чем на двадцать языков, обладатель престижных литературных премий — в общем и целом признанный всеми писатель. Но пока один студент готовит по “Голубому салу” реферат, другой откажется читать эту прозу из принципа, и пусть она давно в учебниках современной литературы. Действительно, несмотря на статус и все литературные регалии, рекомендовать к прочтению Сорокина надо с оговорками.



Так что все же отличает творчество Сорокина от “порнографической чернухи”? Зачем было автору писать о “соках говн”? И неужели нельзя показать свое писательское мастерство без мата, каннибализма и оргий?


Можно, да и у Сорокина есть проза без коричневой ноты. Важно понимать, что весь экстрим его текстов действительно обусловлен исторически и эстетически. В начале литературного творчества Сорокин занимался деконструкцией советской действительности, как это делали его товарищи московские концептуалисты: поэзия Дмитрия Пригова, соц-арт Эрика Булатова. Сорокин нацелился разрушить язык господствующего тогда соцреализма, что впоследствии он проделал с русской классикой и другими повествовательными конструкциями. Показателен для сорокинского метода отрывок из “Нормы”, успевший достигнуть статуса мема, — письма Мартину Алексеевичу. Текст представляет набор писем пенсионера, присматривающего за дачей вышеупомянутого адресанта. И поначалу в них всё “нормально” (читавшие роман могут тихонько посмеяться над этим словом, но обойдемся без спойлеров). Персонаж описывает свой быт, отчитывается о проделанных на участке работах, передает приветы всей семье Мартина Алексеевича — автор так мастерски усыпляет внимание,  что не сразу замечаешь, как речь советского обывателя начинает распадаться. С каждым письмом текст становится всё агрессивнее, затем обрастает матом, который постепенно сливается в нечленораздельный поток, смывает остатки структуры и выливается в одно сплошное “ааааааа” на несколько страниц. Так Сорокин показывает несостоятельность и репрессивную природу любого типа письма. Но что же оставляет после себя такая деконструкция?


Как минимум, производит сильный эффект, а какой, уже зависит от читательского вкуса. Но этот ход со сломом повествования стал таким частым, что внутри сорокинского творчества теперь сродни традиционному скримеру в фильме ужасов. И если поначалу несовпадение содержания и формы, вроде акта каннибализма в его псевдотургеневском романе может вызвать сильную эмоцию, то позже это может даже перестать смешить. В этом плане интересно подумать над фрагментом сорокинского “Голубого сала”, где клоны великих русских писателей выдают тексты по типу нынешних нейросетей: попадется ли проза Сорокина через пару десятилетий в сходную симуляцию?


Сорокин уже дал ключ к пониманию природы своих текстов: “Это просто буквы на бумаге”. Поэтому и нужно для себя решить, читать ли про буквы, а не про живую жизнь людей-идей, как это заведено в классических текстах? Письмом “про буквы” оборачивается, как правило, вся проза модернизма и постмодернизма. Это вовсе не значит, что там не будет сюжета и персонажей — будут, и еще какие. Просто не стоит им сопереживать, делить на плохой-хороший и пытаться уловить искренний голос автора среди лихо закрученных языковых конструкций. Вместо этого Сорокин предлагает наслаждаться изобретательной языковой игрой, умелой стилизацией, хитрой композицией и юмором. Чего стоит одна “Теллурия”, где каждая из пятидесяти глав имеет различный стиль повествования. А что по поводу подробнейших сцен поедания фекалий, повторим еще раз мантру о буквах на бумаге, ведь весь шок-контент зачастую оказывается слишком буквальной метафорой: если герой так любит родную землю, он спускает штаны и кончает в нее. Почему нет?



Сорокинская удалая жесть, однако, не только про лингвистические задачи. Она компенсирует телесность и весь связанный с ней хаос, которую русская литература за редкими исключениями так долго игнорировала. Сорокин показывает то, что и так подсознательно считывается с чужих текстов: и тургеневские девушки, и ударники труда чем-то с удовольствием питались, как-то испражнялись, имели сексуальные фантазии и склонности к насилию. Потому так хороши те сорокинские тексты, где находится баланс между культурной оболочкой и подавляемой хтонью.


Но чем ближе к настоящему времени книга Сорокина, тем слабее в ней та самая чернуха. Так последний сорокинский сборник “Белый квадрат” с эпиграфом Кириллу Серебренникову (на момент выхода режиссер находился под домашним арестом) изображает абсурд насилия в декорациях Красной площади, причем делает это пугающе реально. Сорокинские тексты в принципе интересны во взаимодействии с реальностью. Ритуальное сожжение книг в огромном унитазе у здания Большого театра не пародийный сюжет, а быль — акция пропутинского движения “Идущие вместе” против сорокинского творчества. Или написание Сорокиным сценария для фильма “Дау” Ильи Хржановского, чьи съемки тоже напоминают вымысел: длившиеся более десяти лет в локации с практически полной имитацией советской действительности. Сорокинские тексты потихоньку сбываются (“День опричника” и “Сахарный кремль” тому подтверждение), а содержание “Нормальной истории” уже успело воплотиться в жизнь.


На просьбу объяснить творчество Сорокина самым кратким ответом будет: потому что так тоже можно писать. Просветительская попытка осмысления его фигуры и творчества уже сделана минувшей осенью — фильм “Сорокин трип”, где автора хоть и старательно ставили в позу великого русского писателя, но в тему все равно придется входить со смазкой. Любителям Youtube и мукбанга рекомендуется видеоряд “Владимир Сорокин дегустирует восемь марок водки”. Людям читающим лучше разработать собственный литературный маршрут. Так что через червие к звездам!



Автор: Ирина Дмитриевна

Редактор: Владимир Большаков

Наверх